Аристофан. «Мир»
Вольное прозаическое переложение слогом М. Ю. Лермонтова
— Теперь настало время, братья эллины! Оставив распри, позабыв усобицы — на волю нам богиню Мира вывести, пока толкач не помешает новый нам! Эй, пахари, торговцы, люд ремесленный! Эй, рукоделы, поселенцы, пришлые! Весь народ, сходись! Всяк скорей бери лопаты, и канаты, и кирки!
<...>
— Одни лишь земледельцы мир нам возвратить сумеют! — сказал Тригей, и это были, быть может, самые важные слова во всей комедии.
I. О навозном жуке и двух рабах
Во дворе виноградаря Тригея, в предместье Афмонии, стоял густой, неподвижный, осязаемый смрад — из тех, что не уносит ветер, а скорее сам гонит ветер прочь. Двое рабов, существа, впрочем, не лишённые ни наблюдательности, ни остроумия (ибо рабство обостряет и то, и другое), замешивали в хлеву корм для чудовищного жука — навозника, величиною с доброго коня, которого хозяин их приволок невесть откуда.
— Живее! Теста поскорей жуку подай! — кричал первый.
— Бери, корми проклятого! — отвечал второй, отвернувшись и зажав нос. — Чтоб сдохнул он! Чтоб слаще корма никогда не жрать ему!
Работа их была отвратительна. Они месили помёт — ослиный, человечий, всякий — и скручивали его лепёшками, ибо жук, при всей своей мерзости, оказался существом прихотливым: сырьём жрать не желал. Свинья или собака — те глотают помёт как есть, а этот зверь заносчивый воротил морду и к пище не притрагивался, покуда рабы не раскатают и не подадут лепёшечкой, «как бабы любят есть».
Второй раб заглянул в хлев и отпрянул:
— Ну и жрёт! Как силач-борец: налёг на корм, челюстями лязгает, головой вертит, ногами мнёт. Так корабельщик скручивает снасть, когда для барок толстые канаты вьёт. Тварь гнусная, прожорливая, смрадная! Кто из богов произвёл его — не знаю. Но не Афродита, думаю, и не Хариты.
— Кто же? — спросил первый.
— Зевс родил, из кучи, не из тучи, громыхнув грозой, — отвечал второй, и в этой шутке было больше философии, чем во всех рассуждениях Анаксагора о природе вещей.
Он же обратился к зрителям — ибо рабы эти имели странную и необъяснимую привычку говорить с людьми, которых, по всем законам природы, видеть не должны были:
— Теперь, пожалуй, спросит кто из вас, заносчивый молодчик: в чём же драмы суть? И жук при чём? А ему другой объяснит: «На Клеона, мол, намекают — навоз в Аиде поедает он...»
Но довольно о жуке. Он был лишь средством — как бывает средством всякая безумная затея в руках человека, дошедшего до последней черты.
II. Безумие Тригея
Хозяин их, Тригей, аттический виноградарь, человек немолодой и небогатый, помешался. Но помешался он особенным образом — не так, как все. Он не буянил, не кидался на людей с палкой, не бормотал бессвязного вздора. Он целыми днями глядел в небо, разинув рот, и бранил Зевса отборною руганью:
— Эй, Зевс! Чем же это кончится? Оставь метлу! Не то Элладу выметешь!
И ещё:
— О Зевс! Ты что с народом нашим делаешь? Ты, как стручки, все города повылущил.
Безумие его имело свою логику, а логика — свою историю. Сперва он смастерил лестницу — тонкую, ледащую — чтобы по ней вскарабкаться на Олимп. Шлёпнулся и проломил себе затылок. Тогда он рассудил иначе: нужен не путь наверх, а крылья. И вчера, невесть откуда, приволок домой навозного жука с Этны — с коня величиной, — оседлал его и стал гладить, как жеребёночка:
— Пегасик мой! Краса моя пернатая! Взлети, примчи меня к престолу Зевсову!
И вот раб вбежал в дом — и тотчас выбежал в ужасе:
— Беда, беда! Соседи, поспешите! Хозяин мой меж небом и землёй повис — сев на жука верхом, парит он в воздухе!
III. Полёт
Тригей появился над крышей дома — верхом на чудовищном жуке, который разводил крылья, как парус, и смердел, как целая помойная яма. Зрелище было одновременно величественно и омерзительно.
— Тише шаг, мой жучок! — командовал Тригей. — Горячиться нельзя, выступая в поход! Юной силой гордясь, не гарцуй, не кичись — а сперва разойдись, жар почувствуй в костях, сухожилья расправь ветровеющих крыл! Но в лицо не дыши мне, тебя я молю! Если будешь ты вонью меня обдавать — то тогда оставайся уж лучше в хлеву!
— С ума ты сошёл! — закричал раб снизу. — Куда же гребёшь ты, воздушный пловец?
— Я для блага всей Греции начал полёт, — отвечал Тригей с тем спокойствием, какое бывает у людей, принявших решение бесповоротное. — Небывалый задумал я подвиг свершить.
— Но зачем же лететь? Ты в своём ли уме?
— В благоречье молчите! Горожанам язык за зубами держать! Все навозные ямы и нужники все — запечатать и новым покрыть кирпичом, и зады заклепать до отказа!
— Куда летишь? — не унимался раб.
— Да куда ж ещё? К престолу Зевса, на небо. Чтобы спросить, что делать затевает он со всеми нами, жителями Греции.
— А если не ответит?
— Обвиню его и заявлю, что предал персам эллинов.
Раб позвал детей — двух девочек. Они выбежали из дома, и старшая закричала тоненьким голосом, в котором звенела та детская тревога, что пронзительнее всякой взрослой мольбы:
— Милый отец наш! Нас покидая, ты с птицами вместе, лёгкий, как ветер, несёшься к воронам? Всё это правда? Скажи мне, отец, если любишь немножко!
Тригей поглядел на неё с нежностью, какая не исключает решимости.
— Может быть, так, мои доченьки. Правда, что жаль мне вас, бедных, — жаль, когда хлеба вы просите, папочкой ласково кличете, а в доме нет ни полушки, ни крошки, ни грошика денег. Вот когда дело удачно свершив прилечу я обратно — будет большой каравай. И пинков я вам дам на закуску.
— Почему на жуке, а не на Пегасе, как в трагедиях? — спросила девочка, и в этом вопросе было столько здравого смысла, что отец даже не удивился.
— Не знаешь? В баснях у Эзопа сказано: из крылатых жук один небес достиг. С орлом враждуя, жук когда-то в небо взмыл и разворошил гнездо орлиное. К тому же, чудачка, — корми я Пегаса, понадобился бы двойной запас еды. А тут — чем сам кормлюсь, добром тем самым и жука кормлю.
— А что, если он упадёт в море? — не унималась девочка.
— Челном наксосским будет мне навозный жук, — отвечал отец.
— Смотри же, не свались и не сломай костей! Не то хромцом ты станешь — Еврипид тебя подцепит и состряпает трагедию!
Тригей рассмеялся:
— Об этом позабочусь. До свидания!
И взлетел.
Полёт его был ужасен. Жук рвался вниз, к привычным запахам земли. Тригей крутил его за узду, молил, грозил, кричал вниз:
— Что ты делаешь? Эй! Кто там сел за нуждой в закоулке у девок, в Пирее? Ты погубишь, погубишь меня! Закопай! И побольше землицы поверху насыпь! И тимьяна цветущего куст посади! А не то я сломаю хребет, и за гибель мою пять талантов заплатит хиосский народ, и всему будет зад твой виною!
Потом стало страшно по-настоящему:
— Ай-ай-ай! Как страшно! Не до шуток мне! Эй ты, машинный мастер, пожалей меня! Какой-то вихрь ужасный вкруг пупка подул...
Ибо, надобно сказать, всю механику полёта обеспечивал театральный подъёмный кран, и Тригей, при всём своём безумии, это понимал.
IV. На Олимпе. Гермес
Жук опустился перед дворцом небожителей. Тригей постучал.
Вышел Гермес — мелкий божок с лицом сторожа, которого разбудили не вовремя. Он был приставлен стеречь божескую утварь — горшочки, ложки, плошки, сковородочки — и относился к своей должности с той мрачной серьёзностью, какая отличает всякого человека, знающего, что он ничтожен, но не желающего этого признать.
— Пахнуло чем-то смертным на меня! — воскликнул Гермес, сморщив нос. — Что за напасть?
— Это мерин-жук, — пояснил Тригей.
— Ах, мерзкий! Ах, проныра! Подлец из подлых! Прощелыжина! Как звать тебя? Ответь!
— Прощелыжина, — согласился Тригей.
— Откуда родом?
— Прощелыжина.
— Отец твой кто?
— Отец мой? Прощелыжина.
Гермес пригрозил смертью, и тогда Тригей назвал себя:
— Тригей, афмониец. Виноградарь я, не сплетник, не сутяжник и не ябедник. Пришёл зачем? — Привёз тебе говядины.
Гермес мгновенно переменил тон:
— Зачем ты здесь, бедняжка?
Так действует на богов подношение — ни больше ни меньше, чем на земных чиновников. Мясо творит чудеса с теми, кого посадили стеречь чужое имущество.
Тригей попросил позвать Зевса. Но Зевс, оказалось, ушёл — и не один:
— Их дома нет. Они вчера уехали, — сообщил Гермес.
— В страну какую?
— Не в страну. На край вселенной. К куполу небесному.
— Зачем?
— На греков рассердились. Поселили здесь Войну — Полемоса — и ей на растерзание вас отдали. Что хочет, то и делает. А сами удалились в выси горние, чтобы не видеть ваших непрестанных свар и жалоб ваших не слыхать назойливых.
— За что? — спросил Тригей, хотя и сам знал ответ.
— За то что вечно воевать хотели вы, хоть боги мир устраивали. Стоит лишь лаконцам потеснить афинян чуточку — они кричат: «Мы зададим афинянам!» А если Аттике повезёт и мир предложит Спарта — тут вы орёте: «Нас надуть хотят! Пилос наш! Не верьте им!»
— Все наши разговоры, узнаю точь-в-точь, — вздохнул Тригей, и в этом вздохе было больше политической мудрости, чем во всех речах афинского народного собрания.
А богиня Мира — Ирина? Полемос низверг её в глубокую пещеру и завалил вход каменьями. Вон она, пещера, — камни доверху.
— А что он с нами делать собирается? — спросил Тригей.
— Вчера он вечером чудовищную ступку приволок домой. Все города хочет в порошок стереть.
V. Полемос и его ступка
В эту минуту послышался грохот, от которого содрогнулся Олимп и Тригей метнулся за колонну. На орхестру вышел Полемос — огромный, с исполинской ступкой в руках. Он принадлежал к той породе существ, которые не думают, не чувствуют, не сомневаются — только разрушают, и в разрушении находят единственный свой смысл. Глаза его были как гибель.
— Увы, народ, народ несчастнейший! — провозгласил он. — Вот скоро вы зубную боль узнаете!
Он начал стряпать — но стряпня его была страшнее любого сражения. Бросил в ступку чеснок:
— Чесночные спартанцы, вам конец пришёл!
Бросил луковицу:
— Мегара! Изотру тебя! Помну, поперчу — станешь кашей луковой!
Тригей прошептал из укрытия:
— Ой-ой-ой! Тяжёлые и горькие мегарцам тут слёзы приготовлены!
Бросил сыр:
— Сицилия, и ты раздавлена!
— Страна какая на творог размолота! — ахнул Тригей.
Полил мёд:
— Аттического мёду подолью ещё!
Тригей взвыл:
— Другого мёду поищи, прошу тебя! Этот дорог! Пожалей аттический!
Полемос позвал своего прислужника — Ужаса — и избил его кулаком просто для порядка. Затем послал за толкачом — растереть народы в порошок. Ужас побежал в Афины — но толкач афинский, знаменитый кожевник Клеон, тот самый, что ворошил всю Элладу, оказался мёртв.
— О госпожа Афина, славно сделал он, что вовремя подох, на благо городу, — прошептал Тригей.
Послали в Спарту — и там толкач, полководец Брасид, тоже погиб: отдали его во Фракию, и пиши — конец.
Полемос ушёл мастерить толкач своими руками. И тут Тригей понял: пока Война возится — самое время действовать.
— Теперь настало время, братья эллины! Оставив распри, позабыв усобицы — на волю нам богиню Мира вывести, пока толкач не помешает новый нам! Эй, пахари, торговцы, люд ремесленный! Эй, рукоделы, поселенцы, пришлые! Весь народ, сходись! Всяк скорей бери лопаты, и канаты, и кирки!
VI. Хор земледельцев и неудавшаяся работа
На зов его собрался народ — хор земледельцев, а с ними спартанцы, беотийцы, аргосцы, мегарцы. Корифей, предводитель хора — человек тёртый, как старое седло, — обратился к Тригею:
— Смело, други, поспешите! Избавленья близок день! О всеэллинское племя! Друг за друга встанем все, бросим гневные раздоры и кровавую вражду!
Хор тотчас пустился в пляс — шумно, дико, беспорядочно.
— Тише! — закричал Тригей. — Полемос услышит ваши крики, топот ваш, и тогда опять начнётся ненавистная война!
Корифей согласился:
— Веселее и приятней услыхать такой приказ, чем приказ: «Явиться срочно с провиантом на три дня».
Но хор продолжал плясать. Тригей умолял их остановиться. Корифей обещал:
— Вот уж бросили мы, видишь.
Но ноги плясали сами. Тригей говорил: «На словах. А пляс идёт». Корифей отвечал: «Ну, ещё разок, вот этак! И тогда уже конец». Плясали. «Зевс свидетель, раз ещё ногу правую поднимем и притопнем — и конец!» Плясали. Левая нога за правой в пляску просилась сама.
Читатель, если он когда-нибудь присутствовал при народном празднике — на деревенской ярмарке ли, на свадьбе ли, — знает, что остановить пляшущую толпу невозможнее, чем остановить горную реку: она слушает, кивает и продолжает нестись.
Наконец унялись. Тригей подвёл их к пещере.
Но тут вышел Гермес — и забушевал:
— Наглец! Что делать думаешь? Смерть назначил Зевс тому, кто выпустит Ирину!
— Значит, мне придётся умереть? — спросил Тригей.
— В том нет сомнения.
— Тогда на поросёнка дай мне драхмы три! Принять хочу пред смертью посвящение.
Тригей стал уговаривать Гермеса. Напомнил о говядине. Пообещал Панафинеи, Диполии, Адонии — все празднества с жертвоприношениями. Поведал о заговоре Луны и Солнца, которые хотят погубить богов олимпийских, переманив к себе жертвы варваров. И наконец — вручил золотой кувшин.
Гермес повертел кувшин в руках и произнёс:
— Как жалостлив я сердцем к золотым вещам.
Подкуп состоялся. Совершили возлияние вином. И все схватились за канат, чтобы отвалить камень от пещеры.
VII. Канат
Тянули — и тут обнаружилось то, что обнаруживается всегда, когда народы берутся за общее дело. Каждый тянул в свою сторону.
— Нет, не дружно, не ладно работа идёт! — кричал Тригей. — За канат не схватились? Надулись чего? Ох, достанется вам, беотийцы!
Беотийцы лишь делали вид, что помогают. Аргосцы смеялись над чужими трудами — «сосут двух маток, хлеб едят у двух господ». Мегарцы тянули врозь, «точь-в-точь щенята, зубы как оскалили», — но от голодухи обессилели. Лаконцы тянули здорово — но лучшие из них сидели в колодках, и цепи мешали.
Ламах — полководец-крикун — расселся посреди и только мешал, как пугало.
— Эти тянут вперёд, а другие назад! — кричал Тригей. — Эй, аргосцы, вы будете биты!
Гермес разогнал мегарцев: «Богиня ненавидит вас. Ей помнится, вы чесноком её натёрли первые». Разогнал афинян: «Вы тянете совсем не там, где надобно. Судить-рядить — одно лишь вы умеете». Остались одни земледельцы.
И те — одни только земледельцы, привычные к настоящему, молчаливому, артельному труду, — дружно взялись за канат.
— Одни лишь земледельцы мир нам возвратить сумеют! — сказал Тригей, и это были, быть может, самые важные слова во всей комедии.
Потянули. Ещё разок. Ещё. «Идёт еле-еле!» — «Не отставать!» — «Наддай!» — «Уже, уже! Готово!» — «Ещё разок! Пойдёт, пойдёт! Сама пойдёт!»
Камень отвалился. Из пещеры поднялись три женские фигуры — прекрасные в своей тихой, долго томившейся красоте: богиня Мира — Ирина, Жатва — Опора и Ярмарка — Феория.
VIII. Что пахнет Мир
Тригей стоял перед богиней — и не находил слов.
— Подательница лоз! О, что скажу тебе? Где взять мне слово тысячекувшинное, чтобы тебя приветить — в доме нет таких!
Он вдохнул — и почувствовал, как пахнет Мир. Это был запах жатвы, угощения, Дионисий, Софокловых песен, флейт, соловьиного свиста. Плющ, овец блеянье, виноградный сок. Бегущих в поле женщин груди круглые, ковш опрокинутый, служанка пьяная — и множество других утех.
— А заодно солдатским ранцем, может быть? — усмехнулся Гермес.
— Воняет ранец чесноком и уксусом, — отрезал Тригей. — Здесь — другое.
Гермес указал на зрителей:
— Заметь: друг с другом Города беседуют, смеются, радостные, примирённые...
— Хотя в ужасных синяках, в царапинах, с продавленными головами, в ссадинах, — добавил Тригей.
— Теперь взгляни на зрителей! Написано у них на лицах ремесло. Вон сидит мастер оружейных дел — и рвёт в печали волосы.
— А рядом с ним мотыжник — плюнул в рожу оружейнику! — обрадовался Тригей.
— Ковач плугов, видишь, как доволен он?
— Он строит кукиш мастеру копейному.
Тригей обратился к земледельцам:
— Бросьте щит скорей, и дротик, и проклятое копьё! Воздух весь наполнен миром, плодоносным и хмельным. Все спешите на работу в поле, с песнями, вперёд!
И корифей запел:
— Братья, вспомните, как прежде мы живали под покровом золотой богини Мира! Вспомните о тех вареньях, об изюме, черносливе и о соке виноградном, о фиалках у колодца, о серебряных маслинах ненаглядных!
IX. Кто виноват
Гермес, развязав язык золотым кувшином, рассказал земледельцам историю их бедствий — и рассказ этот был безжалостен, как бывает безжалостна правда в устах того, кому нечего терять.
Начал Фидий — великий скульптор, обвинённый интриганами. За ним поднялся Перикл — и не от величия, а от страха. Боялся он невзгоды для себя, знал ваши злые зубы. Чтобы самому не плакать, в город он метнул пожар — бросил маленькую искру, закон о мегарянах. И раздул войну такую, что у эллинов из глаз полились от дыма слёзы. Плакал народ и здесь и там. В гневе бочки застучали, друг на дружку наскочив, и конца не стало ссоре.
Города, подвластные Афинам, стали строить козни — чтобы подать не платить, лаконских вожаков подкупили золотом. Те — бесчестные, корыстные, лицемерные друзья — подло выгнали богиню, ухватились за войну. Из деревень согнали рабочий люд; сад растоптан виноградный, маслин родимых нет. Обманутый народ стал глядеть с надеждой на болтунов — а те, хоть и знали, что люди без хлеба и без сил, гнали Ирину прочь, как плетьми, языками.
— Поделом! — крикнул Тригей. — Повырубали смоквы и в моём саду. Посадил, взлелеял, вырастил своей рукой.
— Поделом! — отозвался корифей. — Каменьями раскололи шестивёдерную бочку у меня.
И за всем стоял кожевник — Клеон.
— Постой, — прервал его Тригей. — Под землёй, куда ушёл он, не тревожь его, оставь. Он уж стал теперь не нашим — он тебе принадлежит. Всё, что про него ты скажешь — что мерзавцем жил, болтуном, лгуном, пройдохой, мутилой, задирой — это всё сейчас скажешь о знакомце о своём.
А Ирина молчала. Гермес объяснил: она сердится. Сама приходила к афинянам после Пилоса — с котомкой, договоров полной. Над ней в собрании трижды посмеялись.
— Мы согрешили, — признал Тригей. — Но прости. Тогда у нас весь разум ушёл в кожу.
Богиня спросила через Гермеса, кто завладел трибуною. «Гипербол, — отвечал Тригей. — Ламповщик. До него впотьмах блуждали мы и ощупью, а теперь всё при свете ламп решается». Богиня отвернулась в гневе.
Спросила о Софокле — жив ли? «Здоров. Но чудеса творятся: из Софокла стал Симонидом — дряхлый, за наживою готов хоть на рогоже выйти в плаванье». О Кратине? «Умер. Свалил удар — разбилось сердце старое, когда с вином бочонок стали в щепы бить».
Гермес передал волю Ирины: в жёны — Жатву, жить на хуторе. Ярмарку — в Совет. Жук исчез: Зевс впряг его в свою колесницу.
— Бедняга! Чем же он прокормится? — спросил Тригей.
— Ганимедовой амброзией.
Тригей спустился на землю, ведя с собою Жатву и Ярмарку.
X. Возвращение
— Не шутка прямиком к богам направиться! — сказал Тригей, потирая колени. — Малюсенькими сверху вы казались мне. С небес взглянуть — вы подленькие. Взглянуть с земли — подлецы изрядные.
В этих словах была та спокойная, усталая ирония, какая появляется у человека, побывавшего на самом верху и убедившегося, что и там — всё то же.
Раб его выбежал навстречу:
— Встречал ли ты, чтоб кто-нибудь другой, как ты, по небесам шатался?
— Нет. Блуждали там две-три души певцов дифирамбических.
— А для чего?
— Запевки крали в воздухе — весенне-вейно-мглисто-серебристые.
— А правда говорят, что на небе, когда умрём, становимся мы звёздами?
— Всё правда. Хиосец Ион — тот, что воспевал «Звезду-денницу», — стал Звездою Утренней.
— А эти огоньки, что скользят по небу?
— Возвращаются от богача-звезды с пирушки звёздочки — с фонариками. И огонь в фонариках.
Раб увёл Жатву в дом — мыть, готовить ложе брачное. А Тригей повёл Ярмарку в Совет — и передал пританам с напутствием, которое здесь пересказывать в подробностях было бы неприлично, но которое привело зрителей в восторг.
XI. Жертвоприношение
Перед домом Тригея разложили алтарь. Развели огонь. Привели жертвенное животное — не быка, не борова, а нетеля: «Чтобы, когда в собрании заговорят о войне, все замычали: нет, нет!»
Раб обошёл алтарь по ходу солнца с кропильницей, Тригей окропил жертву, осыпал зрителей ячменём. Раб заметил: «В театре, сколько ни собралось зрителей, — ни одного нет, кто бы сидел без семени». — «И женщинам досталось?» — «Нынче вечером мужья им всыплют».
Тригей поднял чашу и произнёс молитву — и голос его, привыкший к ругани и крику, зазвучал вдруг так, как звучит голос человека, нашедшего наконец то, что искал всю жизнь:
— Пресвятая богиня, царица небес, о Ирина могучая! Хороводов владычица, свадеб глава! Десять лет и три года в тоске и слезах мы взывали к тебе. От усобиц избавь, от свары и драк! Подозрительность злую сними с наших душ, соком дружбы напои! Рынок весь нам доверху добром завали! Ранним яблоком, луком мегарским, ботвой, огурцами, гранатами, злым чесноком, рубашонками маленькими для рабов! Беотийцев увидеть позволь нам опять — с куропатками, кряквами, с гусем, с овцой, пусть в корзинках притащат копайских угрей! А кругом мы толпимся, кричим, гомоним, рвём из рук и торгуемся...
XII. Пророк Гиерокл
Но тут явился Гиерокл — пророк из Орея, толкователь прорицаний, человек того особого сорта, что кормится чужим страхом и чужой надеждой. Он был увенчан лаврами, закутан в шкуру и говорил нараспев, стихами, нарочито туманными — ибо ясность в его ремесле считалась пороком.
— Кому здесь жертва? — спросил он, принюхиваясь к мясу.
— Молчи и жарь! — шепнул Тригей рабу. — И жиром сам не лакомись.
Гиерокл не унимался:
— Смертные, вас охватило безумие! Тёмен ваш разум, богов вы не чуете воли державной! Мир заключаете с племенем дико глядящих мартышек!
— Ха-ха! Над мартышками, — ответил Тригей.
— Вы, простодушные горлицы, верите хитрым лисицам! Ложь у них в сердце и ложь у них в мыслях!
— Пусть прокоптится в глотке твоей бестолковый язык, как вот это жаркое!
Гиерокл продолжал вещать, ссылаясь на Бакида, на Сивиллу, на священных нимф. Тригей парировал Гомером: «Грозную тучу войны отогнали они и призвали снова Ирину к себе. Тучные бёдра сожгли, сердца и лёгких вкусили и возлияли вина. Но прорицателю кубка никто не поднёс золотого».
— Нет, не угодно блаженным богам, чтобы мир заключили! — провозгласил Гиерокл. — Прежде, чем волк обручится с овцою, мира не будет!
— Как это — волк обручится с овцою? — переспросил Тригей.
Ответа не последовало. Зато последовало:
— Кто поднесёт мне потрохов?
— Никто! Потрохов тебе не будет, покуда волк не обручится с овцою. А ты — жуй Сивиллу!
Гиерокл попытался стащить мясо. Его били палкой — Тригей и раб вместе, с той весёлой свирепостью, какая охватывает мирных людей, когда им мешают пировать. Сорвали шкуру, в которую он был закутан. Он бежал, крича:
— Вас зову в свидетели!
— И я зову. Ты — вор, обжора и дрянной хвастун!
XIII. Оружейники и ремесленники мирного времени
Явились кузнец и горшечник — люди тихого, мирного ремесла. Кузнец сиял:
— Тригей, дружок любезный! Сколько радости принёс ты! Никто и за полушку кос не покупал у нас — а нынче за пять драхм я продаю косу! А горшечник — три драхмы за кувшин с селян берёт. Прими в подарок лучшую косу, кувшин! Бери всё! Даром!
Но за ними пришёл торговец оружием — и лицо его было перекошено горем, как бывает перекошено лицо человека, у которого отняли не просто доход, а смысл жизни.
— Ты разорил меня! — закричал он, потрясая двумя боевыми султанами. — И ремесла, и хлеба лишил меня, и вот его, мастера-копейщика!
— За эти два султана сколько просишь? — спросил Тригей.
— А сколько дашь?
— Мне, право, совестно. Но чтоб над вязкой не трудиться веников — три мерки фиг за оба дам. Со стола теперь сметать я буду сор султанами.
— Куда ж девать мне панцирь? — взвыл торговец. — С роскошною чеканкой, в десять мин ценой!
Тригей оглядел панцирь со спокойным любопытством.
— Убытка не потерпишь. За ту же цену куплю. Из панцирей выходят превосходные стульчаки. Вот так просунешь руку через скважину, а этак вот другую...
— Не издевайся!
— Сюда ещё три камешка — и кончено!
— Невежа! Как же подтираться думаешь?
— Вот так просуну руку через скважину, вот так — другую.
— Через обе?
— Да! У кораблей не занимать же дырочек!
Торговец побледнел:
— А боевая труба? За шестьдесят драхм?
— Налей свинца в воронку, привесь бечёвку — будет безмен, фиги домочадцам взвешивать.
— А шлемы?
— Неси египтянам. Слабительное будут в них размешивать.
— А копья?
— Перепили надвое. Возьму за драхму сотню штук — для колышков.
Торговец ушёл, рыдая, вместе с копейным мастером. Над ними издевались — но в этом издевательстве была правда, жёсткая и неоспоримая: орудия войны годятся только для того, чтобы стать предметами домашнего обихода — стульчаками, безменами, колышками. Всякий меч, переделанный в орало, благороднее, чем он был.
XIV. Военные и мирные песни
Из дома вышли два мальчика — сыновья гостей. Один запел:
— «Воинов вооружённых поём мы...»
— Постой! — оборвал Тригей. — «Воины вооружённые» — где же? О чём поёшь? Ведь возвратилась к нам Ирина!
Мальчик продолжал: «Сшиблись щитами и медью доспехов звенящих...» — «Воинов вопли раздались...»
— Клянусь Дионисом, завоешь, если о воплях будешь петь!
— Так о чём же мне петь?
— Да хоть о том, как «быков закололи они», и так дальше, или как «был подан им завтрак и сладкие блюда».
Оказалось — мальчик был сыном полководца Ламаха. Ничего другого он не знал. Тригей выгнал его:
— Не удивительно, что ты — порождение ахов-ламахов-бабахов!
Зато второй мальчик, сын трусливого Клеонима, запел стихи Архилоха: «Воин салийский гордится щитом моим. Бросить пришлось мне, с поля бежав, под кустом свой знаменитый доспех». — «Но сохранил я дыханье...»
— На отца похож сынок! — усмехнулся Тригей. И добавил: — Войдём же в дом.
XV. Свадьба и хоровые песни земледельцев
Но прежде хор запел о мирной жизни — и песни эти были такие, что от них перехватывало горло, ибо в них была тоска людей, не видевших покоя тринадцать лет.
Первое полухорие пело о зимнем вечере у огня:
— Хорошо, хорошо! Шлемов больше не видать! Лучше вечер зимний с тем, кто мил, с тем, кто друг и сосед, проводить у огня, наколов жарких и сухих дровец, что сушились лето всё, — греть у угольков орешки и поджаривать каштаны и служанку целовать, если дома нет жены.
Предводитель первого полухория рассказывал о том, как хорошо, когда закончен сев и небо шлёт дождик:
— «Чем бы нам заняться?» — говорит сосед. — «Выпить хочется! С неба шлёт ненастье бог! Эй, жена, бобов поджарь нам, да побольше, меры три! И муки прибавь пшеничной, и маслин не пожалей! И Манета пусть покличет Сира с улицы домой — всё равно ведь невозможно нынче лозы подрезать. Пусть пошлют за перепёлкой, двух тетёрок принесут! Молоко найдётся в доме и от зайца три куска, — если только прошлой ночью не стащила кошка их; что-то очень уж шумела и возилась там она...»
Второе полухорие пело о лете:
— В дни, когда луг звенит песней милою цикад, я разглядывать люблю, не созрели ли уже грозди лоз с Лемноса. Прежде всех зреет плод этих лоз, а потом горстку фиг с ветки рву, спелость пробую на вкус — фиги тают, так сочны! «Оры милые», — пою я, и настоечку хлебаю, и за лето становлюсь жирен, гладок и лоснист.
Читатель, заметь: в этих песнях — ни одного слова о политике, о войне, о стратегии. Только бобы, каштаны, перепёлки, молоко и кошка, укравшая зайчатину. Вот из чего состоит счастье. Вот что отнимает война.
А предводитель второго полухория добавил — уже с горечью:
— Много хуже таксиархом любоваться — с гребнями тремя на шлеме, в алом пламенном плаще! Но когда придётся драться — тут окрасится накидка в самый подлый рыжий цвет. Первым франт несётся с поля. А нам, крестьянам, от этих щитобросов — беда и слёзы. Львы они в кругу домашнем, хитролисы на войне!
XVI. Свадебное шествие
И наконец — свадьба.
— Час настал! — провозгласил Тригей. — Настала пора проводить невесту из дома и поднять огненосные факелы ввысь, всем народом плясать и смеяться! И с киркой и с сохой возвратиться в поля, в виноградники, на огороды, — поплясав хорошенько и натешившись всласть!
Он обратился к богам:
— Пусть Элладе обилье и милость пошлют, пусть богато ячмень уродится и хмельное вино, и плодятся в садах грозди сочные смокв! Пусть рожают нам жёны детей-крепышей, пусть сокровища все, что война отняла, к нам вернутся сторицей! И пусть навсегда мы забудем о блеске железа!
Из дома вышло свадебное шествие — нарядная невеста, Жатва, факелы, пироги. Тригей шёл ей навстречу:
— Эй, жена, идём в поля! Красавица, сладко поспим мы с тобою! Гимен, о Гименей!
Хор подхватил:
— Счастливчик, по праву ты блаженства утех достиг! Гимен, о Гименей!
— Что делать нам с нею? — спрашивал Тригей.
— Что делать нам с нею? — вторил хор.
— Сорвём её спелый плод!
— Сорвём её спелый плод!
Корифей:
— Сучок его прям и твёрд, сладка её смоква!
— Налегайте на еду! Пусть вино течёт рекой! Гимен, о Гименей!
И хор пел, и факелы горели, и зрители смеялись, и невеста была красива, и виноградарь Тригей — стар, грязен, пахнущ навозным жуком — был в эту минуту счастливее любого полководца и любого демагога, ибо он вернул на землю то, чего нельзя добиться ни оружием, ни красноречием: мир.
— Желаю вам счастья всем! Ступайте за мною — ждут коврижки и сласти!
В праздничном шествии актёры и хор покинули орхестру.
Эпилог, которого нет
Аристофан не написал заключения. Комедия кончается свадьбой и пляской, как кончается дождь — внезапно, оставляя после себя запах мокрой земли и надежду.
Никиев мир был заключён в том же 421 году. Ненадолго. Через шесть лет Афины снова воевали — и война эта оказалась ещё страшнее прежней, и кончилась гибелью. Но в тот вечер, на празднике Великих Дионисий, зрители смеялись и плакали — и верили, что навозный жук долетел до неба, что земледельцы сильнее полководцев и что бобы, каштаны и кошка, укравшая зайчатину, стоят дороже любого щита.
Комедия получила вторую премию. Первой не дали. Впрочем, это уже не важно.
Переложено с перевода А. И. Пиотровского. Слог — по духу лермонтовской прозы, без претензий на тождество.